С помощью одних только регуляций суверенитета в сфере ИИ не добиться

В течение многих лет критики европейской стратегии в области искусственного интеллекта приводили один и тот же аргумент: пока Америка создает искусственный интеллект, Европа пишет для него законы.

Закон ЕС об искусственном интеллекте стал ярчайшим выражением этого разделения — эпохальной попыткой регулирования ИИ, которую многие сочли очередным доказательством того, что Европа ставит правила выше инноваций.

Недавние события показывают, что ситуация может меняться. В июне американские ограничения временно заблокировали доступ к передовой модели Fable 5 от Anthropic, что создало проблемы для бизнеса и правительств по всей Европе, пока запрет не был снят всего несколько недель спустя.

Примерно в то же время OpenAI столкнулась с растущим давлением с целью ограничения доступа к некоторым из своих самых передовых возможностей, в то время как сама Anthropic, как сообщается, подверглась политическому контролю из-за ограничений, наложенных на использование ее моделей для автономного оружия и массовой слежки.

Ранее в этом году администрация Трампа также, по сообщениям, пригрозила пересмотреть государственные контракты с Anthropic после того, как компания отказалась разрешить использование своих моделей в определенных военных и разведывательных целях.

Будучи временными или постоянными, эти эпизоды демонстрируют более масштабный сдвиг: передовой ИИ больше не рассматривается исключительно как коммерческое программное обеспечение. Он становится стратегической инфраструктурой.

Это помогает объяснить, почему Австрия, по сообщениям, призвала Европейский Союз рассмотреть возможность привлечения Anthropic к созданию более прочного присутствия в Европе. Это предложение поставило с ног на голову одну из главных европейских критических претензий.

В течение многих лет нормативно-правовая база континента преподносилась как причина, по которой компании, занимающиеся передовым ИИ, будут избегать Европы. Теперь же правовая определенность, стабильность регулирования и верховенство закона преподносятся как конкурентные преимущества.

Эту иронию трудно не заметить. Тот самый Закон об ИИ, который критиковали за риск отпугнуть инновации, может оказаться все более ценным инструментом для привлечения ИИ-компаний.

Но за заголовками скрывается более глубокий вопрос. Даже если Европа преуспеет в превращении в безопасную гавань для компаний, занимающихся передовым ИИ, насколько безопасной может быть эта гавань на самом деле?

Компания, переезжающая в Европа, не оставляет позади экосистему, от которой передовой ИИ зависит в своем функционировании и развитии. Ей по-прежнему требуются передовые полупроводники, гипермасштабируемые облачные провайдеры, колоссальные вычислительные мощности и огромные объемы доступной электроэнергии. Это не второстепенные ресурсы.

Они составляют необходимую инфраструктуру современного ИИ, и они по-прежнему подавляющим образом сосредоточены в Соединенных Штатах или находятся под контролем американских фирм.

Эта зависимость имеет значение, поскольку она обнажает пределы того, что Европа действительно может предложить. Компания может перенести свои офисы, сотрудников и юридический адрес, но она по-прежнему остается глубоко зависимой от экосистемы американских облачных провайтеров, цепочек поставок полупроводников, вычислительной инфраструктуры и, во все возрастающей степени, энергетических систем, которые их питают.

Что еще более важно, релокация компании не устраняет политические рычаги влияния. Правительствам не нужно контролировать каждую часть цепочки создания стоимости ИИ, чтобы влиять на ее направление — им достаточно контролировать одно критическое звено. Ограничьте доступ к передовым чипам, облачной инфраструктуре, вычислительным мощностям или другой ключевой зависимости, и вся стратегия начнет рушиться.

Иными словами, переезд компании не обязательно означает переезд ее зависимостей. Это обнажает более широкую уязвимость в стратегии Европы в сфере ИИ.

Более двух десятилетий Европа осуществляла свое влияние посредством того, что правовед Ану Брэдфорд (Anu Bradford) метко назвала «брюссельским эффектом»: способности формировать глобальные рынки путем установления правил, которым компании обязаны следовать.

Это отлично работало в сфере конфиденциальности, защиты прав потребителей и конкурентной политики, поскольку доступ к европейскому сам по себе был мощным стимулом.

Искусственный интеллект нарушает это сложное уравнение. В отличие от предыдущих волн цифровых инноваций, передовой ИИ ограничен сложной в создании и трудно воспроизводимой физической инфраструктурой.

Вычислительные мощности, современные полупроводники, гипермасштабируемые центры обработки данных, обилие электроэнергии и огромные объемы капитала больше не являются вспомогательными активами — они представляют собой новые факторы производства. Их невозможно создать законодательным путем исключительно за счет регуляций.

Цифры иллюстрируют масштаб проблемы. Сегодня Соединенные Штаты контролируют примерно три четверти мировых вычислительных мощностей для передового ИИ, в то время как на долю Европы приходится лишь малая часть. Американские гиперскейлеры также обеспечивают работу около 70% облачного рынка Европы, а частные инвестиции в ИИ в США почти в десять раз превышают показатели Европейского Союза.

В то же время на США приходится почти половина мирового потребления электроэнергии центрами обработки данных, и страна продолжает расширять ИИ-инфраструктуру темпами, с которыми Европа пока не может сравниться. Лидерство в области ИИ все больше определяется не только тем, кто пишет правила, но и тем, кому принадлежит инфраструктура.

Экономическая власть меняет свои ориентиры не впервые из-за изменения контроля над факторами производства. Во время промышленной революции правительства могли регулировать торговлю, но экономическое лидерство в конечном счете принадлежало тем, кто контролировал уголь, сталь, железные дороги и фабрики.

ИИ-революция порождает аналогичный сдвиг. Сегодняшними стратегическими активами являются графические процессоры вместо паровых машин, гипермасштабируемые дата-центры вместо железных дорог и гигаватты электроэнергии вместо угля.

Все это нисколько не умаляет ценности Закона об ИИ. Более того, недавние события показывают, что упор Европы на правовую определенность может стать одним из ее подлинных конкурентных преимуществ.

В мире растущей геополитической неопределенности предсказуемые институты имеют значение. Но предсказуемость — лишь часть гораздо более сложного уравнения. Настоящий риск для Европы заключается вовсе не в том, что она решила регулировать ИИ.

Риск в том, что регулирование становится заменой созданию потенциала, который в конечном итоге определяет лидерство в сфере ИИ. Правила не могут заменить вычислительные мощности. Они не способны производить полупроводники, вырабатывать электроэнергию, строить гипермасштабируемую инфраструктуру или создавать промышленные масштабы.

Вполне возможно, Европа станет предпочтительным направлением для компаний, ищущих регуляторной определенности. Это было бы значительным достижением.

Но если Европа не сможет предоставить более широкую экосистему, лежащую в основе передового ИИ — от полупроводников и вычислений до облачной инфраструктуры, доступной энергии, капитала и производственных мощностей, — она решит лишь часть уравнения. Правила могут привлечь компании, занимающиеся передовым ИИ, но они не могут заменить те возможности, от которых эти компании в конечном счете зависят.

Европа, возможно, и сможет предложить регуляторное убежище. Но пока не стратегическую автономию.